8 крупнейших болот Беларуси

Полешуки и их жизнь своей неповторимостью уже давно притягивают туристов. За десятилетия у Полесья сложился интригующий и романтический образ. Древний Туров, «Люди на болоте», «исчезающие» Кудричи и харизма Пинска — все это фрагменты известного нам Полесья. Но если говорить о регионе в целом, что именно делает его таким уникальным и непохожим на другие места Беларуси?

Полесский говор

Сами полешуки во весь голос заявляют, что Полесье — особенный регион. Полесские говоры, а если официально, западнополесский микроязык, покажется непонятным белорусу из других регионов. На протяжении веков он формировался из белорусского, украинского, польского языков, но особенно трансформировался из-за обособленной жизни его носителей.

Многие полесские деревни были отрезаны болотами от других местечек.

Вот почему на сравнительно небольшой территории белорусского Полесья даже не один говор, их много. И сегодня, по словам научного сотрудника Музея белорусского Полесья Анны Садовской, совершенно легко определить, перед вами человек из Иваново, Ганцевич, Столина или Дрогичина.

В 1980-1990-е годы, когда поднимался вопрос об автономии Полесья, шло создание литературного полесского языка, на нем даже издавались вкладыши для газет. Но с тех пор, как молодые полешуки стали активно перебираться в большие города, носителей диалекта остается все меньше.

Чтобы сохранить родной говор, некоторые полешуки готовы на подвиги. Так ученый Федор Климчук 15 лет потратил на то, чтобы перевести на язык родной деревни Симоновичи Библию. А Дунин-Марцинкевич еще полтора столетия назад написал «Пинскую шляхту» не только на белорусском языке, но отдельно и на полесском диалекте. Сегодня в театре Пинска ставят оба варианта.

Туристическое прошлое

Самобытность привлекает туристов. А полешуки за счет слабых связей с другим миром всегда были самобытны. Особенно много туристов оказалось в регионе, когда Западная Беларусь вошла в состав Польши. В польских магазинах появились буклеты на польском и английском языках с информацией о крае, где деревни разделяют километры воды, где люди по-другому одеваются и говорят на непонятном языке.

Туристы, которые не боялись слабой инфраструктуры, поехали в Пинск. Кто-то отважился уехать и вглубь Полесья, например, богатая американка Луиза Бойд, которая любила приключенческие экспедиции, добралась даже до Кудрич, сделала множество впечатляющих фотографий и позже написала, что в таких своеобразных краях еще не бывала.

Перевозка дров на Полесье. Фото Луизы Бойд

Не менее живо запечатлела на снимках Полесье фотограф Софья Хоментовская из Пинска. Ее кадры до сих пор выставляются и привлекают зрителей.

Софья Хоментовская на Полесье

Завтрак во время рыбалки. Фото Софьи Хоментовской

Возможно, благодаря таким снимкам и историям путешественников уже тогда начал формироваться образ Полесья, уникального края. Но ностальгия по прошлому затягивает не меньше самого коварного полесского болота, поэтому лучше с уверенностью смотреть в туристическое будущее региона.

Болота

Даже сегодня самая высокая концентрация болот в Беларуси приходится на территорию Полесской низменности, а до мелиорации Полесье практически полностью состояло из лесов и болот.

Полешуки относились к болотам с гораздо меньшим вдохновением, чем экологи сегодня. Из-за болотистой местности на Полесье регулярно случались паводки, причем не только весной, а в любое время города. И тогда многие деревни оказывались отрезанными от остального мира, а к соседнему дому приходилось добираться на лодке. Но это были мелкие неприятности по сравнению с тем, что от паводков сильно страдал урожай. К тому же заболоченный регион способствовал появлению специфических болезней.

В начале прошлого столетия на Полесье побывал Александр Блок и написал: «Полюби эту вечность болот. Никогда не иссякнет их мощь». Но отчасти это случилось. Масштабная мелиорация на Полесье проводилась в 1960-1970-х годах, тогда было осушено два миллиона гектаров заболоченных земель. Это привело как к положительным, так и негативным результатам. Однако и сегодня Полесье считается самым большим болотным комплексом в Европе. Там даже стал развиваться особый вид туризма — болотинг. Экотропы и труднопроходимые маршруты можно найти, например, на Ольманских болотах.

А еще за счет ландшафта Полесье просто уникальный регион для бердвотчинга. Чего стоит один Туровский луг.

И таких мест на Полесской низменности множество.

Промыслы

Заболоченная местность требовала от полешуков новых решений, так отдельные ремесла совершенствовались, исходя из условий жизни. Например, особо популярным на Полесье стало бортничество. Паводки не так сильно влияли на пчел, а значит, мед всегда можно было достать. Для этого в толстых и высоких деревьях делали дупла или же выбивали их в отдельных колодках. Они становились домиками для диких пчел, в которых позже собирался мед.

Профессия и ее секреты зачастую передавались из поколения в поколение. На Полесье много пчеловодов, которые уверяют, что бортничеством в их роду занимались на протяжении нескольких веков. Сейчас найдется не так много бортников, которые расставляют борти по лесу, но пасечников с привычными домиками для ульев на Полесье огромное количество.

Постоянные паводки научили полешуков искусно ловить рыбу и с легкостью передвигаться по воде. Для этого из цельного ствола дуба рубили челны. Они были обязательными в каждом хозяйстве. На быстрых и легких челнах домой с поля привозили сено и картошку, рыбачили, плавали на базар. Для устойчивости к лодке крепили даже «крылья», и управляли такими челнами полешуки с особым мастерством. Больше о полесских промыслах и ремеслах можно узнать в Музее белорусского Полесья в Пинске.

Деревянная архитектура

Во многих полесских деревнях и городах встречаются небольшие деревянные церкви, памятники полесского зодчества. Некоторые из них старинные, построенные в XVI-XVII, некоторые удивят архитектурной формой. Несмотря на то, что на неопытный взгляд полесские храмы покажутся достаточно похожими, среди них сложно найти две совершенно одинаковые церкви.

В деревне Доброславке, например, сохранился самый узкий храм в Беларуси.

Также в регионе много святынь, построенных без гвоздей.

Десятки таких полесских храмов претендуют на включение в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но даже без этого признания, церкви Полесья являются уникальной особенностью региона. Красивые храмы можно увидеть в Турове, Кожан-Городке, Давид-Городке, Здитово и других местечках.

— Я думаю, вы чувствуете… Э-э… Некоторое амбре…

— Да, — сказал я с чувством. — Воняет гадостно.

Аркадий и Борис Стругацкие.

В мире существует огромная масса событий или вещей, на которые вам не известна реакция вашего организма, физиологическая и психологическая, пока вы это не попробуете или не испытаете. Ну там алкоголь, например, или теория струн. Конечно, вы об этом не задумываетесь, как большинство людей, и попросту упрощаете свои представления об этом. Например, когда люди произносят фразу «В жизни всё надо попробовать», вы с большей вероятностью имеете в виду наркотики, беспорядочные половые связи и авантюры, чем шахматы или квантовую физику. И если вас никогда не укачивало, то вы никогда не сможете определить, как ваш организм реагирует на качку.

— Здоров, как танк Т-62! — удовлетворённо хмыкнул военком, утверждая результаты первой моей медкомиссии на пути в военно-морской флот. — А к качке — то ты как относишься?
— Да откуда я знаю? Пятнадцать из шестнадцати своих лет я прожил в середине Белоруссии, а один год — в Челябинске. Ни там, ни там не качало ни разу!

Военком был из артиллеристов и поэтому был сухопутен, как деревня «Яя» в Браславском районе, и, немного похмурившись, резюмировал:
— Ну, может, на подводные лодки попадёшь, а там же не качает!

Так как до тех пор я бывал только один раз на море, да и то на Азовском, то его слова показались мне в тот момент довольно логичными. Не, ну а чо? Подводная лодка, она же под водой, правильно? Что там её может качать, кроме русалок, жаждуших ласк от отважных моряков? Не, ну разве пьяные аквалангисты погреться просятся.

Первое зерно сомнений по поводу качки на подводных лодках запало в мою душу во время шлюпочной практики, когда укачало курсанта Васю, и он, весь зелёный, полоскал за борт, как вулкан Везувий на Помпеи.

Сначала ржал капитан второго ранга Ракомдую, так закинув голову назад, что потерял пилотку, потом начали ржать и чайки, когда узнали, чего он ржёт и не даёт им спокойно покачаться на волнах.

«Да и хрен с ним, меня же очевидно, что не укачивает!» — подумал я. Тоже ошибался, конечно, думая, что если в шлюпке не укачивает, то и не укачивает вообще. Откуда мне тогда было знать, что видов качки столько же, сколько падежей в эстонском языке, а может быть и больше.

Не, ну я их все проверил потом на собственном вестибулярном аппарате (не падежи, конечно, а виды качки) и убедился, что да — не укачиваюсь. Конечно, теперь я уже опытный боец, и мне кажется полным абсурдом предположение о том, что на подводных лодках не качает. Ну вот смотрите сами: логично же предположить, что подводные лодки конструируются для движения под водой, правильно? Им придают эту вот сигарообразную форму для того, чтобы уменьшить сопротивление воды, и она в надводном положении должна только передвигаться из пункта «А» в пункт «Б», не более того, и кого волнует хоть в один сустав, как там её будет качать вообще? Что там люди на борту будут, в самом-то деле? Одни военные моряки же!

В надводном положении подводная лодка передвигается вот так:

Нет, на Акуле, конечно, ситуация несколько иная, там просто высоко и страшно, но волной заливает редко, конечно, а все вот эти Волки, Вепри и Гепарды, у которых из-под воды торчит рубка и метр-другой лёгкого корпуса? И это на картинке ещё лето нарисовано, зимой-то всё выглядит несколько иначе: там, на ходовом мостике, стоят ледяные статуи с дырками для глаз и рта, и страховочными концами они уже не пристёгиваются, потому что легче сгинуть в пучине морской, чем выдерживать то, что там происходит.

Внутри, конечно, полегче, в том смысле что тепло и сухо, во всяком случае там, где не наблёвано, но зато на мостике блевать проще — не надо тазик с собой носить или ведро. В центральном ещё более-менее, там, примерно, находится центр качки, и если уцепиться когтями или упереться твёрдым взглядом в прибор, то вполне себе ничего, можно даже и жить продолжать. Ну, если тебя не укачивает, конечно, я имел в виду.

А вот в семнадцатом отсеке во время килевой качки (или продольной по-сухопутному) творится аттракцион под названием «Карусель Армагеддона» в натуральном исполнении, по несколько метров вверх-вниз скачет там личный состав вместе с твёрдой, как металл (хотя она и есть металл), палубой. Я сходил как-то ради интереса, посмотрел, даже предложил потом старпому деньги с них брать, как за карусель «Супер-8», потому что натуральное же удовольствие, аж дух захватывает!

Ну, опять же его захватывает, если он свободен от выворачивания твоей души наизнанку. При нормальной качке, настоящей такой, взрослой, укачивает большинство. И при этом ему, этому большинству, нельзя лежать в коечке, укутавшись в одеялки и страдая от гадкой судьбы и низкого комфорта, потому что он тут не на катамаранах катается (хотя Акула и есть катамаран), а, на секундочку, Родину стережёт, то есть несёт свою боевую вахту! Ну не думаете же вы себе, что при качке выполнение боевой задачи приостанавливается, и все ждут, пока море утихнет, принося жертвы, швыряя девственниц, древним богам морских пучин и, не побоюсь этого слова, недр?

Ну и правильно делаете, что не думаете! Все как один несут свои вахты! Вот так это выглядит, если что:

— Хер тебе на воротник, чтоб в уши не надуло! — как любил говаривать наш старшина роты, когда ему приносили освобождение из санчасти. — У военмора может быть только одна болезнь, освобождающая его от несения вахты, — оторванная в бою голова!

И тут у мелкописечных лодок было, пожалуй, их единственное преимущество для экипажа, который укачивало — прекращался шторм, и их прекращало качать, в то время как Акулу качало ещё довольно долго. Инерция массы. Надеюсь, вы учились в школе и понимаете, о чём я?

И под водой качает тоже, сразу скажу до того, как начнутся эти вопросы. Метров до шестидесяти — точно. Видимо, обижаются морские боги, что девственниц им сыпать в пучины перестали глупые людишки, не иначе. Ну или пьяные аквалангисты погреться просятся, выбирайте сами причину, на свой вкус.

Эх, как же я любил, когда серьёзно качало!!! Мне же повезло, и я относился к тому меньшинству, которое не укачивается совсем никогда. Конечно, мне было жалко моих светло-зелёных блюющих товарищей и всё такое, но кого мы тут будем обманывать, я никогда в жизни так шикарно не питался! Как царь или король Людовик Какой-Нибудь. Не знаю, правда, точно, как они питались, скорее всего даже и хуже, чем те подводники, которых не укачивает, когда качает.

Заходишь такой, в кают-компанию на завтрак, держась за стеночки и столики, усаживаешься на свой стульчик, не спеша повязываешь салфеточку на грудь, закатываешь рукава у рубашечки, подзываешь к себе вестового пальчиком так небрежно и говоришь:

— Александр. Не будете ли вы так любезны, и не уберёте ли от меня этот пошлый батон, и не подадите ли те шесть тарелочек с колбаской.

Невопросительной интонацией, само собой. Потренируйтесь кстати задавать вопросы невопросительной интонацией, очень полезный навык в общении с людьми.

— Нет, нет, Александр, маслице убирать не стоит. Да. Я его прямо на колбаску и буду накладывать, а Ваше любопытство нахожу, по крайней мере, неуместным.

Или на обед. Там же одной икрой можно обожраться, простите за столь пошлое слово в отношении военно-морского офицера. Но нет, не одной икрой приходилось это делать, ох и не одной!

— Первое будете? — без вопросительной интонации спрашивает вестовой.
— Конечно буду! Только не суп, естественно, а вот те вот телячьи медальоны, много только не клади, штук восемь вполне хватит, надо же ещё и антрекоты на второе употребить, не зря же вы там старались, правильно? И перестаньте уже, Александр, хлеб на столы выкладывать, экономьте, будьте добры, этот ценный продукт!

И ползёшь потом обратно в каюту к разводу на вахту готовиться, придерживая на пузе рубашку, чтоб пуговицы не отстрелились. Когда встречаешь товарищей по дороге, то делаешь, конечно, несчастное лицо (бровки домиком, уголки рта опущены и в глазах печаль и сочувствие), для статус кво «нас четверо, ещё пока мы вместе!», но в душе абсолютно умиротворён, как кит Вилли после выпуска на свободу.

И так же с ужина и вечернего чая. И так два -три дня. Не всякий организм такое может выдержать, но в подводники же берут кого? Правильно — того, кто даже такое обжорство, несовместимое с жизнью, способен выдержать, не повредившись рассудком.

«А как же фигура?!» — пришло, возможно, в голову кому-нибудь из вас. А никак это на фигуру не влияло. После автономки, например, я не то что шинель не мог на себе застегнуть, но мне даже шапка маленькой стала. Две недели — и как не бывало всей этой пухлости. Физиология организма творит и не те ещё чудеса с организмами подводников от обиды за небрежное к ней отношение. Как и психика. Но о ней как-нибудь в следующий раз поговорим.

Так что если вы читали уже какие-то мои рассказы, но до сих пор не поняли, что служба на подводной лодке — занятие не только интересное, романтичное и крайне увлекательное, то подчеркну ещё раз, что это очень сложно и совсем не всегда приятно. Это я про качку сейчас, а не про обжорство, если что.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *